ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ ОБЩИНЫ СУМЩИНЫ
 
 
Опросы
Активных опросов на данный момент нет.
Наши друзья:
Реклама

Евгений Яконовский. Сумы в 1918 году

Осенью восемнадцатого года, гетманское правительство, открыло под названием «Військових бурс», все кадетские корпуса, находившиеся на территории Малороссии: Киевский, Полтавский, Одесский и Сумской. Надо отметить, что кадетские корпуса открывались немедленно всем анти-большевистскими правительствами. Таким образом, в описываемое время, возрождались, кроме перечисленных, три Сибирских, оба Оренбургских и Донской корпуса.

Теоретически, малороссийские корпуса были украинизированы, но практически, это сводилось к преподаванию нового предмета – украинского языка, да и то в его полтавском, Шевченковском наречии:

«Садок вышневый коло хаты,
Хрущи над вишнями гудуть,
Плугатари з плугами идуть,
И матери вечарять ждуть.»

Не трудный иностранный язык? Даже для природного москвича. Несколько сложнее было с формой, киевляне и полтавцы принуждены были одеть узкий украинский погон с «дулей», как непочтительно называли трезуб Владимира Святого, после его превращения в эмблему сепаратизма. В Одессе и Сумах просто не носили никаких погон. К тому же цейхгаузы (особенно старших рот) были в большей или меньше степени разграблены после октябрьского переворота, а запасы погон были просто уничтожены. Сумской кадетский корпус, один из самых молодых в России (основан в 1901 г.) был расположен в двух верстах от города на старой Лубенской дороге. Он занимал огромную площадь между шоссе и Пслом и представлял из себя совершенно обособленный городок. Главное трёхэтажное здание было построено по типу всех новых кадетских корпусов, но отличалось от них особой роскошью, как снаружи, так и внутри. Корпус обладал своей собственной электрической станцией, огромной рощей, опускавшейся к реке. На его территории были собственные мощёные улицы, залитые асфальтом, тротуары. Оно было обсажено классическими в Малороссии тополями. На главном плацу, между зданием корпуса и дорогой, можно было провести церемониальным маршем целую дивизию.

Директором Сумского корпуса состоял генерал-лейтенант Андрей Михайлович Саранчев, выдающийся педагог, военный историк с именем и добрейший человек, скончавшийся уже в эмиграции, в Париже. Кадеты звали его «мальчишкой» – это было единственное бранное слово в лексиконе Андрея Михайловича. Не в пример многим другим директорам, Андрей Михайлович непосредственно вмешивался в повседневную жизнь корпуса.

Его можно было увидеть, тащащим за ухо великовозрастного кадета (только не первой роты), прямо в карцер, приговаривая на ходу: «мальчишка, мальчишка». Отсюда и пошло это прозвище, а другое, «Андрюшка», логически вышло из «мальчишки». Он же первый, едва ли, не единственный, из директоров, устроил в первой роте курительную комнатку с мягкими диванами и поставил настоящий бильярд. «Не хочу, чтобы будущие офицеры курили по с…» сказал «Андрюшка», объявляя об этой мере. Из корпуса он почти не исключал, а в случае крупного проступка, отправлял, до конца года, в лазарет и оставлял на второй год. Так было, например, с Серёжей Л. Отец его, жандармский полковник на юге, был немецкого происхождения, мать – грузинка. Смесь немецкой расчётливости и педантизма с горячей кавказской кровью получилась очень взрывчатая. Вот он и пырнул перочинным ножом, сидя на «камчатке» своего лучшего друга и земляка Николая Г. Просто, Г. его дразнил шепотом, делая вид, что интересуется синусоидальной функцией. Встретились оба в лазарете. Г. с довольно тяжёлыми ранениями между рёбер, Л. – в подследственной инстанции.

«Нормальный» директор просто выгнал бы Л. с «волчьим билетом», – «Андрюшка» же, недели две ходил в лазарет, беседовать по душам с Л. Говорят, что Серёжка плакал на генеральской груди, а сопящий носом, «Андрюшка» гладил его по черной, кавказской голове. И просидел Серёжа в лазарете, до конца года, оставшись конечно на второй год, из-за «неаттестованности» за последнюю четверть. В середине августа восемнадцатого года, Сумской корпус представлял из себя настоящий муравейник. Со всех концов России съезжались в бело-кремовый дворец, по Лубенскому шоссе, потерявшая свои родные стены, Российская кадетня. Пропорционально, больше всего было «соседей» – орловцев, москвичей, воронежцев. Было много моряков, кадет 2-го корпуса. Попал туда и я, неплюевец, пожалуй, единственный представитель восточных корпусов.

Одели нас в суконные, солдатские гимнастёрки, без погон, кадетские чёрные брюки и тёмно-коричневые, плохо сшитые, матросские шинели. Фуражки оставались кадетские, но без кокарды, так как генерал Саранчёв упорно не желал надевать не только «кукиша» на погоны, но даже «жовто-блакитной кокарды». А сам происходил из старой украинской «старшины», времён Богдана Хмельницкого.

Сжились мы все как то сразу, без всяких трений между «автохтонами» и «иностранцами». Некоторое время, мы сдавали зачёты за пятый класс, оставаясь во второй роте полковника Потёмкина, прозванного, за чёрную, густую бороду и громовой голос, «драконом». Потом, моё, второе отделение, уже шестого класса, подполковника Жабокрицкого перевели в первую роту, к полковнику Катасонову, к бильярду и мягким диванам «Андрюшкиного» «смокинг-рума». Здесь я провёл последние четыре месяца нормальной кадетской жизни (несмотря на наш нелепый наряд и отсутствие винтовок – не позволяли немцы).

Кормили нас прилично. В классах, залах и спальнях царствовала привычная чистота и с холодами начало действовать центральное отопление. Учебная часть как бы и не пострадала от революции: приходилось зубрить как в шестнадцатом году и как мы уже не зубрили во времена «гимна военного ведомства», эпохи Керенского.

Странная, экзальтированная атмосфера царила среди кадет. Как будто бы не было революции и в подвале Екатеринбурга ничего не произошло, как будто в мае месяце, четырнадцатый выпуск разъедется всё по тем же училищам, наденет погоны всё тех же полков, формы и «журавли» которых усиленно учились шестиклассниками, в вящий вред законам Бойля и Мариотта.

Это был какой-то молчаливый протест против «старших» – «как вы это позволили. Как вы к этому дошли». И горячая мольба – «всё поправить». Как можно скорее, сейчас же. Чтобы четырнадцатый выпуск мог уехать в «свои» училища. Мало говорили о добровольческой армии Деникина. Может быть немного из стыда. Почему мы не там? А «там» было в это время (конец второго похода и начало очищения Северного Кавказа) много кадет. Кое-кто вернулся в открывшиеся корпуса и рассказывал о том как гудели Екатеринодарские колокола, в июле, как лилась кровь в Армавирских и Ставропольских боях. Большинство же оставалось в дыму Российского пожара, зарабатывая офицерскую кокарду, без выпусков и без училищ.

Корпус жил совершенно обособленной жизнью. Сведения из внешнего мира доходили до него в каком-то отвлечённом, схоластическом аспекте. «Немцы отступают на западе? – Туда им и дорога», «В Жмеринке и Виннице бунт против Гетмана? – Пусть себе грызутся опереточные сепаратисты». – Сугубый. Журавель Мариупольских гусар. – Фуражемент Астраханских драгун. – Полковую песню Одесских улан…

Вспомянем же мы славу былую,
Славу старых Одесских улан,
Громко грянем мы песнь полковую…

«Сугубый. Спасибо за службу. – Фельдфебель Богданович думает идти в Николаевское Инженерное». – «Интересно успеют ли открыть Морской Корпус?... Шёпотом: – едем к Деникину? Подожди, посмотрим после Рождества…Синус поделённый на косинус равняется тангенсу…

Кохайтэся чонобривы,
Тай нэ з москалями,
Бо москали чужи люди,
Лихо робят з вамы…

Не нежно понимать слово «москаль» как великоросс, поясняет преподаватель Русского языка Воробьёв. Шевченко писал на народном наречии, в котором слово «москаль» следует понимать как «солдат» или вообще «военный». Воробьёв же преподаёт нам «державну мову», как называется теперь украинский язык. На этих уроках он не Воробьёв, а «Горобець». Французский язык, вместо уехавшего со всей семьёй, француза Парана, преподаёт сам «Андрюшка». С шестого класса – один иностранный язык, по выбору. Чтобы я делал с моим английским, унаследованным из Хабаровска и Оренбурга? Большинство выбирает – немецкий. В «андрюшкином» классе, из трёх отделений не больше двадцати человек.

Мы называемся «Версальским Двором», а к Андрею Михайловичу прививается новое прозвище: «Людовик Девятнадцатый». Читаем, переводим и комментируем мемуары генерала барона Марбо, известного историка и мемуариста Наполеоновских войн. Андрей Михайлович постоянно с ним не согласен в оценке событий, отчего наши уроки превращаются в увлекательные лекции по военной истории. Делу это не вредит, так как «Версальский Двор» говорит по-французски. Иначе пошли бы на немецкий, считающийся менее трудным. Итак живём – вне мира. Было даже производство вице-унтер-офицеров. Генерал Саранчёв подарил перед строем «от себя» каждому по паре белых с галуном, «отменных» погон. Богданович получил вице-фельдфебельские. Погоны, в прочем, есть уже у всех. Покупались в городу, неформенные, а «собственные» с голубым отливом.

В Германии – революция, в Киеве – бунт. Гетман обращается ко всем Русским анти-большевистским силам. Русским, а не украинским. В Сумах – петлюровцы. Нас не трогают. Только «местных» больше не пускают в отпуск. В городе все знают, кто ходит в кадетских шинелях. На всякий случай выдали солдатские фуражки. Ночью ходят кадетские патрули с колотушками. Оружия в корпусе нет никакого. Если нападёт банда повстанцев, остаётся только бить в колотушку и бежать к дверям.

Намерение директора: в случае нападения – выйти к толпе, попытаться уговорить. В крайнем случае, пожертвовать своей старой жизнью. Вся наши защита: колотушки и старый беспомощный Русский генерал, с большим сердцем.

Дни идут: синус в квадрате на косинус в квадрате равен еденице.

Як умру то поховайте
Мэнэ на могыли
Сэрэд степу широку
На Вкрайне мили…

Не следует понимать «Заповедь» Шевченко, как произведение анти-Русское, поясняет Воробьёв-Горобэць – стихотворение это скорее революционное. «Заповит» мы учили на случай Петлюровского контроля. Слова «и вражою, злою кровью волю окропытэ…» имеют скорее сословно-социальный смысл. Очень мило. Не всё ли равно как нас будут резать? Под московским или под панским соусом.

– Сугубый. Журавль Гродненского полка. – Спасибо за службу. – Рад стараться господин корнет. Говорят, что немцы взбунтовались и уходят с Украйны. Говорят, что Гетман бежал в Германию. Говорят, что Деникин в Крыму. Говорят, что союзники в Одессе. – Генерал Марбо преувеличивает силы Русских армий на Березине и преуменьшает свои собственные. О Березине он говорит так же танденциозно, как и о сражении под Красным.

Ночью ходим с колотушками, курим махорку. После Рождества к Деникину… Если не придут союзники. Из соседнего Белгорода немцы ушли. За ними следом идут большевики. Петлюровцы отходят почти без сопротивления. В Киеве убит граф Келлер. «Граница» в тринадцати верстах от Сум. У нас стоит немецкая кавалерия, сохранившая дисциплину, но говорят, что немцы уходят вообще, по требованию союзного штаба. Белгород – мой родной город. Страшная тревога. Страшная тревога за родных. Может быть, они у тёти в Харькове? Ещё далеко до Рождества, но желающие могут ехать. Это касается только первой роты. Кое-кто уезжает сразу. Очень скоро становится известным, что мой одноклассник Яковлев растерзан красными в Синельниково. Некоторые «южане» возвращаются в корпус, потеряв багаж, оборванные и голодные. Там, на юге сидят Махно, Григорьев, Ангел и прочие «батьки». Петлюровцев они прогнали и разоружили. Ищут в поездах «буржуев» и офицеров. Грабят и расстреливают тут же на станции.

18 декабря выезжаем втроём: Сергей Леус, Николай Газнев и я. Ближайшая цель – Харьков и особняк моей тётки, в Максимилиановской. Тётка даст денег и мои приятели двинуться кружным путём, огибая Синельниково, на юг.

Перед отъездом нам выдали новенькие мундиры, новенькое бельё. В городе оттепель и слякоть, извозчиков нет. Еле донесли чемоданы до вокзала. Какие-то парни блатного вида подтрунивают: «Эвакуируйтесь, эвакуируйтесь. Всё равно поймаем». Петлюровский «вартовый» с винтовкой зевает. В теплушках пассажирского поезда не топлено. Народа много больше «штатского» вида. Должно быть «буржуи». До Харькова мы не доехали, т.к. он был сдан в ночь с 18 на 19, но после недельных, почти Майн-Ридовских, приключений мы вышли у станции Пришиб, к югу от Александровска, на кубанский разъезд. Но, об это уж, как-нибудь в другой раз.

Ещё до Рождества, Сумской корпус был эвакуирован в Киев, а потом в Одессу. Больше он уже не восстанавливался.

Страниц: 1
Опубликовано: 20.11.09 | Просмотров: 2516 | [ + ]   [ - ]   | Печать
 
 
© 2017 Русская община Сумщины [ PG.t : 0.02 | DB.q : 6 | DB.t : 0.00 ]